• Погода в СВАО:
  • +22°C
  • USD: 59.66 (+ 0.00)
  • EUR: 66.68 (+ 0.00)

Борис Каморзин: «Я играл на рояле перед ужинающей публикой». Известный актёр рассказал о себе, об актёрском счастье и о лихих 90-х

На днях Борис Каморзин получил премию Российской киноакадемии «Ника» за лучшую роль второго плана в фильме «Монах и бес», показ которого планируется на Пасху на одном из центральных телеканалов. «Долгое прощание», «Ликвидация», «Братаны», «Час Волкова», «Григорий Р.» — сейчас он играет практически везде и не исчезает с экрана. Но признание пришло поздно: лишь в 36 лет. А до этого актёр служил в ТЮЗе и страдал от невостребованности.

Хотел уйти из профессии
— Борис, вы стали известным актёром в зрелом возрасте. Как выбрались из болота, в котором оказались большинство молодых актёров в начале 90-х,
когда людям стало не до театра?
— В 1991-м я окончил училище, и сразу развалился Советский Союз. В лихие 90-е
ни кино, ни театра фактически не было. Я работал в московском ТЮЗе, исполняя там роли кошек и собак, пил водку и играл в карты в гримёрке. Так прошла моя актёрская молодость. Хотелось уйти из профессии. Но, слава богу, я женился, родился сын. Это спасло.
— Актёры — люди тонкие…
— Я не психопатичен по своей сути — у меня достаточно устойчивая нервная система. Могу долго держаться, и в запой, когда «Ах, всё пропало!», не ухожу. Поэтому когда при мне говорят о ком-то: «Это же творческий человек, у него ранимая психика!» — я отвечаю: «Ребята, вы мне, пожалуйста, это не рассказывайте. Это не психика, это просто распущенность и всё». Я знаю, что такое невостребованность, уж поверьте.

Урсуляк велел повзрослеть
— А правда, что Урсуляк, который первым увидел
и пригласил вас в кино, сказал вам когда-то пророческую фразу: «У тебя такая внешность, что ролей сейчас не будет, для этого тебе надо повзрослеть»?
— Абсолютно. Он говорит: «Понимаешь, режиссёры не знают, что тебе давать играть, просто потому, что не понимают, сколько тебе лет. Понятно, что ты не герой-любовник. Но кто? Подожди: придёт возраст, внутреннее соединится с внешним — и будут роли». Я в молодости действительно всегда выглядел старше своих лет: облысел рано, — а внутренне не был готов играть людей в возрасте. А сейчас мне 50 — я и выгляжу на 50, и всё так и произошло, как он говорил. Так что каждому овощу своя пора. А Сергея Урсуляка я считаю своим кинематографическим отцом, потому что именно он запустил мою карьеру. После «Долгого прощания» Урсуляка — считаю, что там лучшая моя роль, — были его «Ликвидация» и «Исаев». А уже потом меня узнали и начали приглашать другие режиссёры.
— Вы работали в нескольких московских театрах, но когда я попыталась вас через них найти, ничего не получилось. О вас вообще отказывались разговаривать. Вы такой конфликтный человек?
— Да ни в коем случае. Просто моя театральная карьера не сложилась. По большому счёту я нигде не работал: в ТЮЗе играл в карты, в Театре Вахтангова — на рояле, ведь я же пианист хороший, и меня использовали только в этом качестве. А насчёт конфликтности — абсолютно нет. Если со мной хорошо обращаются — я свой в доску.

Должен был стать пианистом
— Детство вы провели в Брянске, выросли в актёрско-режиссёрской семье, на сцену театра выходили с младенческого возраста. С самого начала знали, что будете актёром?
— Нет. Я должен был быть пианистом. Я очень хорошо, с красным дипломом, окончил Центральную музыкальную школу при Московской консерватории, и была прямая дорога в консерваторию. Но так получилось, что меня забрали в армию. Я же был один в Москве, жил в интернате при ЦМШ. У меня не было блата и связей, поэтому пошёл в армию на общих основаниях. За два года в строю вся техника пианиста теряется полностью, и поступить после этого уже почти невозможно. Правда, в армии каким-то чудом попал в оркестр: просто сел как-то в клубе поиграть на пианино, а кто-то услышал: «Ух ты, это же нам в оркестр!»
— Но вы же пианист!
— Ничего, я учился играть на трубе, на баритоне и на большом барабане. И всё-таки после армии о карьере пианиста говорить было поздно. Может быть, это Бог меня толкнул в актёрскую сторону? Правда, музыка мне помогла. В 1990-е, когда я играл в ТЮЗе зайчиков и лягушек, а все актёры сидели без денег, кто-то из старых знакомых устроил меня в очень пафосный по тем временам ресторан «Сирена» — один из первых ресторанов Новикова. И там на потребу ужинающей публике я играл на рояле.
— «Мурку»?
— Нет-нет, там культурная публика была. Не знаю, насколько бандитская, но
о-очень культурная. Так что играл я лирические мелодии и «булькал» что-то джазовое. Если кто-то подходил и что-то просил — конечно же играл. Но это не то что щелчок пальцами!

Самое сложное — это борода!
— Меняется ли жизнь с получением премии?
— Я в зрелом возрасте начал их получать. Может, если бы молодой был, то и снесло бы крышу, а так… Приятно, конечно, знать, что да, теперь я в седьмой раз лауреат, теперь ещё и академик. Но по большому счёту ничего в жизни не изменилось: или предлагают роли, или нет. Или прохожу пробы, или не прохожу. От получения премий это, к сожалению, никак не зависит.
— Что самое сложное было на съёмках «Монаха и беса»?
— У меня там была огромная окладистая борода. Самым сложным было её приклеить: она состояла из нескольких частей, и клеили её на меня три часа. То есть если команда «Мотор!» должна была зазвучать в девять, то на грим я приходил к шести. А вставал, соответственно, в пять. Когда ложишься спать в двенадцать, это довольно сложно.

Беседовала Мария АНИСИМОВА

Система Orphus